Творчество К.В.

Вода, подсиненная небом...

***

Вода, подсиненная небом,
Под небом с зеленью воды.
Меж ними облако, как лебедь,
Как образ Божьей бороды.

Оно так снежно-невесомо,
Так переменчиво, ново,
Что не хватает окоема
Вместить величие его.

Пусть краток миг его свеченья,
Пусть не останется следа, –
Его бессмертье в отраженьях
Запомнят небо и вода.

А человек стоит на суше,
И так на сердце хорошо,
Как будто родственную душу
В чужом смирении нашел.

Приятно быть Дедом Морозом




Приятно быть дедом Морозом, особенно спьяну,
Ходить по квартирам, подарки даря, как король,
Но вместо стишка услыхав: «Воскреси мою маму!»,
Тотчас пожалеешь, что влез в эту страшную роль.

Ты можешь прийти в детский дом с целым ворохом тряпок,
С компьютером или мешком шоколадных конфет,
Но первая девочка спросит: «Не вы ли мой папа?»,
И падаешь в пропасть, хрипя деревянное «нет».

А если спасти целый мир полагаешь любовью,
Повесь в онкологии сердце своё на стене,
Где лысые мальчики думают не о здоровье,
А только бы завтра увидеть край неба в окне.

Кому-то быть клерком, кому-то - судьёй или йогом,
Кому-то настойчиво бить в колокольную медь.
Несбыточно стать в этой жизни сияющим богом,
Но стать человеком действительно можно успеть.


Бетховенский фриз



Бетховенский фриз

Густав Климт расписывает фриз
К вернисажу венского модерна.
Гении, парящие над скверной -
Тема, вытекающая из

Творчества Бетховена. Точней,
Из одной симфонии, девятой,
Проклятой, воспетой и разъятой
На цитаты для грядущих дней.

Три стены, три грации, три сна,
Тысячи связующих деталей -
Вольное пространство стихиалий,
Вечная священная весна.

Снизу человечество глядит
На работу мастера, пунктирно
Понимая замысел надмирный,
Что лишь возбуждает аппетит

У искусствоведов всех мастей,
Важных комментаторов и гидов.
Климт молчит. Шестой псалом давидов
Тонет в какофонии страстей,

Где болезнь, безумие и смерть
Преграждают рыцарю дорогу,
Но придти к счастливому итогу
Каждому позволено суметь.

Три шага до первой мировой,
Классовой борьбы и Коминтерна…
Выставка австрийского модерна -
Климт, Бетховен, дым пороховой…


Марта




Звериную веху не чует никто.
Четырнадцать веку, а вид – на все сто,
Заложник поп-арта – ни взад, ни вперёд.
Но вот уже Марта с гранатой идёт,

В порыве реванша срываясь на крик.
В глазах ее – аншлюс, в кармане – блицкриг.
Четырнадцать минус, четырнадцать плюс –
Свобода на вынос, свобода, как флюс,

Как чёрная метка эпохе – ку-ку!
Будь бережной, детка, не дёрни чеку.
Безумная Марта, подол подобрав,
С высокого старта несётся стремглав,

Не видит, не слышит, всё дальше на юг,
Гурьбу ребятишек берёт на испуг,
А после, безумно вращая зрачком,
К свободе бесшумно подсядет бочком,

Покрутит плечами: дурная, гляди! –
Владимир с мечами на левой груди!
Четырнадцать минус, четырнадцать плюс…
А я отодвинусь, я Марту боюсь.

Рудольф Нуреев



Рудольф Нуреев

Сухой, как скупая олива,
«Махмудка» - восточная кровь -
Пред зеркалом неторопливо
Сурьмит густотравную бровь.

Еще полчаса до премьеры,
Последний наносится грим…
Титан танцевальной карьеры,
Икона для геев и прим

Сидит в персональной гримёрной,
Он сосредоточен и строг,
И тихий мотивчик минорный
Мурлычет живой полубог.

Еще не умаялся ангел
Со сцены нести благодать,
Но вены - бугристые шланги -
Устали уже танцевать.

Они, словно вешние воды,
На волю сбежать норовят
В далёкие, юные годы,
Где каждый был камешек свят,

Где всё было свеже и ново,
Где город выковывал стать,
И мир понимал с полуслова
Мечту научиться летать.

Увы, невозможно пробиться
Сквозь плотные стены судьбе.
Он - сноб, но не самоубийца,
Чтоб сдаться на милость гэбэ.

Вот маму увидеть бы надо,
Пока не захлопнулась клеть,
А что до камней Ленинграда,
Не стоит о них сожалеть.

Заклеены пластырем вены.
Звонки прозвенели. Пора!
Нуреев выходит на сцену.
Безумствует Гранд-Опера.

2018

Биография и семья А. П. Гребенщикова



Биография и семья Александра Петровича
Гребенщикова (1807-?)



       Александр Петрович Гребенщиков родился 27 августа 1807 года в Санкт-Петербурге (крещен 1 сентября в Екатерининской церкви) в семье чиновника Санкт-Петербургской таможни.
       Мать - Надежда Ивановна Трунова, дочь цалмейстера (интендантская должность на флоте в XVIII в.).
       Отец, Петр Дмитриевич Гребенщиков (1778 - после 1850) большую часть жизни прослужил в различных петербургских канцеляриях - писарем, канцеляристом, помощником столоначальника, преимущественно в таможенных учреждениях. Начав службу в 17 лет в Адмиралтейской коллегии на должности «писчика», закончил ее в 52 года в чине титулярного советника в 1830 году. После отставки 10 лет прожил в с. Веркиевка Нежинского уезда Черниговской губернии на должности главноуправляющего экономией графа Кушелева-Безбородко.

Тетради Авроры. Тетрадь пятая.




ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ


***

       Сменяемость и повторяемость закручивают во все новые пределы, опоясываюсь пройденным и лезу вверх, опоясываясь снова и снова. Закон повтора музыкальной темы работает с непорочной уверенностью в том, что опора не подведет, ежели проверена не единожды.
       Так мои восторженные вскрики по поводу радостного понимания жизни утверждают движение вверх, повторяясь снова и снова в разных выражениях. Эмоционально это выглядит, правда, не очень умно, эдаким присвистом дурачка, удивленного пением жизни.
Глубинно же – состояния всегда разные, и выхватить одинаковость невозможно.

***

       Вращение по имени жизнь. Саваоф видел, но не сказал, что так будет. Высшую школу позитива проходит моё alter ego, тяжело даются растяжки. На одной харизме далеко не уедешь. Статус нового исчезает, едва соткавшись. Спи, мой прошлогодний снег, не тревожь сегодняшнее. Песок на зубах.

Какая странная тоска...




Какая странная тоска по девятнадцатому веку
Одноэтажным городам, неспешной поступи времен,
По не застроенной земле, не показному человеку,
Что фотоснимком той поры на фоне гор запечатлён.

Кораблик в ялтинском порту линялым парусом полощет,
Великокняжеских садов вдоль моря тянется кайма.
Серьезно в камеру глядит в турецкой фесочке извозчик,
За ним империя лежит - Мария, Анна, Фатима…

Фотограф силился вместить как можно больше в фотоснимок:
По трапу сходят с корабля, едва живые, господа.
Еще мгновенье, и герой подхватит ворохи корзинок:
- Куда поедем? - В «Эдинбург», а впрочем, все равно куда…

Пусть дважды в реку не войти, но можно из нее напиться.
Держу в руках дагерротип, вхожу в картину, как в запой.
Мне выпал жребий в новый век в другой империи родиться,
Сходящей, кажется, с ума, но ей такое не впервой.

Блошиный рынок на югах – былого счастья позолота.
Вздыхает вслух филокартист: «Какие были времена!».
Он целит глазом в мой карман, сродни извозчику на фото,
И в этом взгляде вся печаль, и веку прошлому цена.

2017