***

Есть в деле скитанья немалая толика праздности,
Ее островерхий колпак виден в общем и в частности,
Но с перемещением тела задумчивей жизнь.

Дневные значенья болтливы на ярмарке вечности,
А странник шагает от мира до мора в беспечности,
Стада светляков принимая за звездную высь.

Какими великими кажутся топи ли, степи ли,
Какое во всем ему видится великолепие,
Ни зла, ни печали, дыханье скитальца легко.

Как сладко идти в бесконечное и неизвестное!
Я снова и снова черчу ему тропы небесные
И хлеб, и кувшины, а в них – до краев молоко.

Пускай он пока принимает подарки как должное
И не позволяет себе превозмочь невозможное,
Но явственно близок вулкан золотого огня,

Когда, задыхаясь от жара, в сомненьях и робости
Он выйдет к вершине, замрет у клокочущей пропасти…
Поймет ли у края в такую минуту меня?

***

Мне снился дом. В нем проживали
Два непорочных голыша.
Мне снился хлеб и «цинандали»,
В котором плавала душа,
И разноцветная корова
С венком сонетов на рогах,
И снова хлеб, и домик снова,
И бесконечные снега…
Лебяжий пух, густой и чистый,
Валил на дом в ночной тиши,
Где сто веков под «вальс-мефисто»
В любовь играли голыши.

Пространство комнаты заполнено свечами.
Горящие на разной высоте
(Стол, полка, подоконник, холодильник),
Они – как маковки приветного собора,
Как готика, воскресшая внезапно
В квартире озверевшего модерна,
Вино и дольки яблока на блюдце,
Беседы о бессмертии и вере,
Гитара в редких паузах и сумрак,
Исклеванный весельем… Боже правый!
Вот редкость – распахнуться, снять забрало!
Как будто мы – участники мистерий
В каком-нибудь средневековом Кельне,
В тиши иезуитских подземелий,
Где орден новой веры и надежды
Задумываем… Впрочем, так и было.
А позже, искривленное шампанским,
Пространство переполнилось речами
О пользе бань, о лыжах и болезнях,
Немецкой толерантности к евреям
И странным русским (нам бы их проблемы!),
О шоке от безумных инсталляций
С примерами разрезанной коровы…
Все потекло куда-то, но не в душу.
Мы скомкано простились и – по хатам,
А главное осталось нерешенным…
Быть может, все же стоило вернуться
И кровью подписать свое вступленье
В новейший орден веры и надежды?
А впрочем, мы – различной группы крови.

***

Шабаш! Застилайте постели,
Тоску зажимайте в тиски.
По-Божьи мы жить не хотели,
Теперь не смогли по-людски.

Конец затяжному застолью,
Земля бесконечно мудра:
Останется мячик футбольный
Да грязной посуды гора,

Закатится за море солнце,
Взойдет, никого не виня.
Мы – будущие кроманьонцы,
Автографы судного дня.

Чеканьте же руны и сутры
На аверсах мертвых монет.
Поклонников жанра абсурда
В театре заоблачном нет.

***

В живые камни Монмартра
Вписаны кресла-туфельки
И чудачества неона.
Бледные, истертые взглядами
Камни обольщают мертвых,
Идущих к Сакре-Кёр,
Но попадающих на Голгофу.
Век топчется в базилике,
Выйти не решается:
Везде камни.

***

В ночи тебе не нужен свет.
Гляди, мерцают звезды на столе,
Разбросанные Борхесом и Шнитке.
Они, как мезозойские улитки,
Сплетают водянистые кракле
На плоскости черновика. Что бред
Вчерашних фраз, что пауз партитуры
Пред этими высокими снегами? –
Словесные бумажные скульптуры.
Да ты и сам подобен оригами.

***

У меня ничего не осталось,
Да и сам я неведомо кто:
То ли снега весеннего талость,
То ли голый каркас шапито.

От меня ничего не убудет
Ни в грядущем, ни в прошлом, ни днесь.
Ходят-бродят по улице люди,
А я улица эта и есть.

Впрочем, улица – это призванье,
Я, скорее, бордюр, парапет,
Разделяющий праздношатанье
И проезжий вселенский проспект.

В этой паузе между мирами
Я устойчивей всех пирамид…
На стене – Божья Матушка в раме,
За спиной – море жизни штормит.